К 300-летию со дня рождения
Трудно сказать, сколько в России памятников Михаилу Васильевичу Ломоносову. Три - в Москве, перед фасадами различных зданий Университета, им основанного и носящего имя его. По два - в Архангельске и Санкт-Петербурге. Один - на родине, близ Холмогор. Еще по одному - в Северодвинске, Коряжме, Днепропетровске и Ростове-на-Дону. Наконец, еще один - близ вокзала в старинном городе Ораниенбауме, ныне носящем название Ломоносов. Фигура Михаила Васильевича - среди величайших мужей нашей страны, украсивших новгородский памятник Тысячелетию России. И это лишь самые известные монументы, а кроме них по стране рассеяно множество скромных бюстиков.
Академик
Для большинства наших современников Ломоносов (1711-1765) превратился в громкое историческое имя, и немногие разбираются в его действительных научных заслугах. Между тем этот человек на протяжении четверти века работал как два серьезных института естественнонаучной направленности и еще один, направленности гуманитарной. Список его ученых заслуг поражает воображение. Сам он основой своих трудов считал научную специализацию, связанную с химией. Но получил известность достижениями и в физике, и в астрономии, и в истории, да еще и как поэт, много давший следующим поколениям русских стихотворцев.
Незадолго до кончины, в 1764 году, он подводил итоги собственной научной деятельности и перечислил девять важнейших достижений, относящихся к физике, химии, геологии. Создание химической лаборатории, основание Университета в Москве, организация фабричного производства цветного стекла и мозаичных картин, десятки стихотворений - обо всем этом он не сказал ни слова, все это в глазах самого Ломоносова пребывало на периферии его деятельности... Как и два больших исторических труда - «Древняя российская история от начала российского народа до кончины Великого князя Ярослава Первого» и «Краткий российский летописец с родословием» (справочник по периоду с 862 по 1725 год). Другому ученому мужу две эти работы по русской истории составили бы смысл научной деятельности на всю жизнь и солидную репутацию. А для Ломоносова они стали чем-то, сделанным... чуть ли не мимоходом.
Михаил Васильевич состоял действительным членом Академии наук и почетным членом Академии художеств. Его слава распространилась по всей Европе. Две зарубежные академии почли за честь согласие ученого числиться их почетным членом - Стокгольмская (1760) и Болонская (1764).
В наши дни такой разброс ученых занятий немыслим. Но тогда Россия едва вступила в море европейской науки, и образованному русскому человеку требовалось работать за троих - специалистов катастрофически не хватало во многих сферах знания. Ломоносов заполнил собою вакуум, вырастил учеников, основал исследовательские и образовательные учреждения... До него была европейская наука и русская жажда познавать. Его трудами появилась самостоятельная российская наука.
Вольнодумец
Для ученого мира России Михаил Васильевич был звездой первой величины. Да и для европейской науки, как показано выше, - крупной фигурой. В наши дни, когда начинается очередной раунд дискуссий между атеистами из среды ученых и Церковью, первые частенько поминают Ломоносова. Дескать, только-только пришла в Россию подлинная наука, и первый же большой человек в ней из природных русских встал к Православию в оппозицию. Далее обязательно следуют словеса в духе: «Ну как можно примирить науку и веру?! Даже сам Ломоносов, который жил в XVIII веке...» - и так далее. Эти словеса могут быть высказаны с большим или меньшим радикализмом, дерзко или корректно, витиевато или лозунгово, они вообще варьируются в широком диапазоне... Но, так или иначе, звучат они с дурным постоянством. А потому стоит разобраться: каким христианином был Михаил Васильевич? Являлась ли для него вера предметом для осмеяния, нападок или же игнорирования?
Казалось бы, многое говорит о скверном отношении Ломоносова к Православию.
В юности он надолго уходил в раскол, годы провел в одном из беспоповских согласий и, вероятно, оказался под влиянием наставников из цветущей в то время Выгореции - раскольничьей лесной «республики» в Поморье. Кое-кто из историков допускает, что и на учебу в Москву его отправили старообрядцы, желавшие для своих нужд вырастить из смышленого парня хорошо образованного богослова. Да, Ломоносов учился в Славяно-греко-латинской академии, куда староверам путь был закрыт. Но ведь и там случались разбирательства о тайной связи учащихся со староверческими общинами... Эта версия пока не опровергнута.
Однако впоследствии, когда смышленый парень вырос в великого ученого, ему уже не захотелось возвращаться к прежней своей среде. Сколь долго он сохранял связующую нить с расколом, неизвестно. Не подлежит сомнению только то, что в итоге эта нить оказалась разорванной. В зрелом возрасте Ломоносов именовал староверов «суеверами». Отправляться в скиты и давать богословские консультации идеологам самосожжений (а их в ту пору практиковали!) Ломоносов не пожелал. И похоронен академик на православном кладбище при Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге, а не в лесу, на скитском погосте.
Женился он в Германии, в феврале 1739 года - на реформатке Елизавете-Христине Цильх. Притом брак этот был светского образца, т. е. не более чем запись в книге актов гражданского состояния. Венчался же Михаил Васильевич со своей супругой лишь через год с лишним, после рождения дочери. Венчание произошло в одном из протестантских храмов Марбурга. По канонам православной Церкви - это целый каскад «вольностей»...
В 1757 году Михаил Васильевич вошел в открытый конфликт со Святейшим синодом. Духовная цензура не допустила к печатному станку русский перевод поэмы Александра Поупа «Опыт о человеке», сделанный учеником Ломоносова, молодым профессором Николаем Никитичем Поповским. Ломоносов живо участвовал во всем деле перевода и публикации Поупа. После того, как его покровитель, вельможа И. И. Шувалов, обратился в Синод с настоянием все же напечатать перевод, архиепископ Амвросий Зертис-Каменский заменил там стихами собственного сочинения места, противные, по его словам, Священному Писанию и «политическому узаконению». Так перевод и вышел - частично Поповского, частично - владыки Амвросия. В ответ Ломоносов разразился поэтической сатирой «Гимн бороде». Она не могла быть напечатана и распространялась в списках, но шум вызвала изрядный.
Среди прочего там говорилось:
Борода в казне доходы
Умножает по вся годы.
Керженцам любезный брат
С радостью двойной оклад
В сбор за оную приносит
И с поклоном низким просит
В вечный пропустить покой
Безголовым с бородой.
***
Не напрасно он дерзает,
Верно свой прибыток знает:
Лишь разгладит он усы,
Смертной не боясь грозы,
Скачут в пламень суеверы:
Сколько с Оби и Печеры
После них богатств домой
Достает он бородой.
***
Если правда, что планеты
Нашему подобны светы,
Конче в оных мудрецы
И всех пуще там жрецы
Уверяют бородою,
Что нас нет здесь головою.
Скажет кто: мы вправды тут,
В струбе там того сожгут.
Тут собрана целая обойма обвинений в адрес церковного начальства. Кое-какие из них вряд ли понятны современному читателю, думается, полезно их «расшифровать».
Прежде всего, сказалась раскольничья закваска Ломоносова. Да, конечно, в его устах старообрядцы получили уничижительную характеристику «суеверов», «скачущих» в огонь. Но к ним же относятся и сочувственные слова: с «керженцев» (тех же старообрядцев) сдирают двойной оклад за их вероисповедание. Это уже чисто политический намек. А вот и другой: представители всех сословий платят особую пошлину, покупая право носить бороду. Священник, «любезный брат», имеет от императора позволение на беспошлинную бородатость. Он-то и выведен «безголовым с бородой», который присваивает себе имущество староверов после их самосожжения.
Намек «потолще»: нещадно жгут бородатые за правду о множественности миров! Но как-то странно жгут - «в струбе». Иначе говоря, не как Джордано Бруно, а как протопопа Аввакума. А значит, опять обвиняется наше священноначалие, а не западное.
Подобным образом Михаил Васильевич мстил Синоду за «стерилизацию» Поупа.
Между тем владыка Амвросий не напрасно и не на пустом месте принялся корректировать перевод Поповского, раз уж нельзя совсем его не печатать. Поуп - деист, а бог в его трактовке - существо, отличное от Бога христиан... К тому же автор внушал своим читателям благостное отношение к республике. Наша Церковь, храня чистоту веры и устои монархии, не могла остаться бесстрастной: приятная теологическая поэма о гармонии и совершенстве мира содержала в себе мощные «подрывные заряды».
Синод обратился к императрице Елизавете Петровне, требуя собрать разошедшиеся в обществе рукописные копии ломоносовского пасквиля и сжечь их, а самого автора предоставить духовной власти для «увещевания» и «исправления». Но тому все сошло с рук.
Это не единственный случай, когда достопочтенный академик спорил со Святейшим синодом. Михаилу Васильевичу, например, очень хотелось реформировать церковный быт. Например, ему нравилась идея перенести Великий пост подальше - ради более здорового питания при выходе из него; ученый предлагал начальству провести большой церковный собор, чтобы реализовать этот план. В других случаях ученый муж выходил с инициативами переменить каноны, касающиеся брака. Попутно он жестоко укорял наших священников за пьянство, хотя сам дружил с хмелем и даже бывал от того буен.
Каков же вывод? Записать Ломоносова в безбожники? Видеть в нем врага Православия? Не стоит спешить с выводами.
Михаил Васильевич был сыном своего века. А XVIII столетие стало в России временем великого отступления от Православия и страшного унижения Церкви. Государство сделало Церковь своим департаментом, тиранило ее, разоряло, разрушало старинные устои церковной жизни. Нимало не защищая Церковь, правительство возложило на нее тяжелую и унизительную обязанность собирать сведения о старообрядческих общинах - при том, что именно волей государей, а не духовных иерархов, принимались самые свирепые меры против староверов. Низшие сословия ударялись в раскол, видя перед собой слабую казенную Церковь. А высшие по той же причине уходили от Православия в разные «толки» и «согласия» западной просветительской философии, увлекались «тайными науками» и «тайными братствами». Церковь били со всех сторон.
Но хуже всего то, что в упадке находилось духовное просвещение. В XVII веке русское Православие достигло в нем определенных успехов. У Церкви было свое книгопечатание, обеспеченное учеными кадрами, свое большое училище, устроенное иеромонахом Тимофеем на Печатном дворе, и, в конечном итоге, своя Академия, основанная учеными греками братьями Лихудами. А главное, богословская ученость, пусть и довольно скромная, была достигнута собственными усилиями. В первой половине XVIII века русское богословие до предела латинизировалось и в большой степени подчинилось второстепенным образцам католической схоластики. Мы только-только взялись за тяжкое и унылое схоластическое чтиво, а Европа уже стремительно удалялась от него. Мы только-только осваивали латынь как универсальный язык европейской книжности, а Европа отворачивалась от нее в пользу национальных языков. И Церковь наша оказалась богословски слаба, трудно ей стало отстаивать себя от нападок философов и сектантов. Слабость, устарелость, несамостоятельность русского богословия той поры выставляли Церковь в малопривлекательном свете.
Так вот, Ломоносов учился как раз в Славяно-греко-латинской академии, основанной Лихудами (1731-1735). Но первый ее звездный час к годам его ученичества был давно пройден, а до возрождения ее ученой силы должно было пройти еще немало времени. 30-е годы XVIII века - тяжелый период в истории Академии... Отправившись в Западную Европу, Михаил Васильевич занимался там у опытных, искусных профессоров, осваивал живые языки вместо мертвой латыни, получал практические знания вместо схоластики (1736-1740). Вернулся он проникнутый духом европейского естествознания, европейской философии, наконец, немецкого протестантизма. Конечно, он сделался вольнодумцем. Он обладал столь значительным багажом знаний, что соревноваться с ним могли считанные русские. И он усвоил протестантский прагматизм по отношению к священству. Та Церковь, на которую он взглянул новыми глазами, показалась ему скопищем невежд... Именно отсюда растут корни горделивых эскапад Ломоносова против Синода.
Иного и ждать невозможно от русского человека, получавшего тогда европейское образование. Надо было получше узнать Европу, в том числе европейскую культуру, надо было переустроить Россию, чтобы потом осознанно вернуться к Православию, к корням. Но это начнет происходить лишь в середине XIX века, через сто лет после трудов Ломоносова...
Между тем при всем вольнодумстве Михаила Васильевича, он сохранил крепкую веру и остался добрым христианином. Более того, на протяжении всей жизни Ломоносов нимало не сомневался, что между верой и научными занятиями нет противоречий.
Христианин
Через четыре года после «Гимна бороде» академик скажет: «Правда и вера суть две сестры родные, дщери одного всевышнего Родителя: никогда между собою в распрю прийти не могут, разве кто из некоторого тщеславия и показания своего мудрования на них вражду всклеплет. А благоразумные и добрые люди должны рассматривать, нет ли какого способа к объяснению и отвращению мнимого между ними междоусобия».
Он не стеснялся показать свою приверженность христианству в стихах и научных трудах. И делал это не один раз и не два раза, а многое множество раз, из года в год. Примеры отыскать нетрудно.
Так, через много лет после возвращения из Германии, в 1747 году, он напишет:
Устами движет Бог; я с ним начну вещать.
Я тайности свои и небеса отверзу,
Свидения ума священного открою.
Я дело стану петь, несведомое прежним!
Ходить превыше звезд влечет меня охота
И облаком нестись, презрев земную низкость.
Иначе говоря, Михаил Васильевич никакой не деист, как тот же Поуп. Для него Господь - сила, вмешивающаяся в дела людей постоянно, без Него и уста не придут в движение.
Его перу принадлежит переложение 26-го псалма. Взяться за эту работу и проделать ее так, как Ломоносов, мог только человек, ни на йоту не сомневающийся ни в бытии Божьем, ни в Его благости, ни в Его величии:
Услыши, Господи, мой глас,
Когда к тебе взываю,
И сохрани на всякий час:
К Тебе я прибегаю...
Меня в сей жизни не отдай
Душам людей безбожных,
Твоей десницей покрывай
От клеветаний ложных...
Ко свету Твоего лица
Вперяю взор душевный,
И от Всещедрого Творца
Приемлю луч вседневный...
Для Михаила Васильевича настоящий ученый прежде всего - открыватель Божьего творения. Господь создал совершенный мир, и современный ученый, углубляясь в тайны его устройства, познает гармонию Божьего замысла, воплотившегося в природе. 1 июля 1756 года он произносит в Публичном собрании Академии наук «Слово о происхождении света». Среди прочего ученый тогда сказал: «Испытание натуры трудно... однако приятно, полезно, свято... Чем больше таинства ее разум постигает, тем вящее увеселение чувствует сердце. Чем далее рачение наше в оной простирается, тем обильнее собирает плоды для потребностей житейских. Чем глубже до самых причин столь чудных дел проницает рассуждение, тем яснее показывается непостижимый всего бытия Строитель. Его всемогущества, величества и премудрости видимый сей мир есть первый, общий, неложный и неумолчный проповедник. Небеса поведают славу Божию», - и далее говорит о Солнце, в котором видит величайшее из творений Господних.
Архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской), оспаривая мнение тех, кто считает, что наука противоречит вере в Бога, приводил... пример Ломоносова: «Наука и религия - две разные и одинаково законные области человеческой жизни. Они могут одна другую пересекать, но противоречить друг другу они не могут... Так думал и Ломоносов... Вот что он говорит, предвосхищая воззрения многих больших ученых наших дней: "...Создатель дал роду человеческому две книги: в одной показал свое величество, в другой свою волю. Первая книга - видимый сей мир. В этой книге сложения видимого мира физики, математики, астрономы и прочие изъяснители Божественных в натуру влиянных действий суть то же, что в книге Священного Писания пророки, апостолы и церковные учители. Не здраво рассудителен математик, ежели он хочет Божественную волю вымерять циркулем. Также не здраво рассудителен и учитель богословия, если он думает, что по Псалтыри можно научиться астрономии или химии"».
Кто-то, конечно, может предположить, что Ломоносов писал и произносил подобные вещи из чувства самосохранения. Иными словами, опасаясь нападок со стороны Церкви, крушения карьеры, долгого пребывания в стенах какого-нибудь отдаленного монастыря «на покаянии» - ведь именно так чаще всего поступали с еретиками и вольнодумцами в допетровскую эпоху... Подобные предположения совершенно беспочвенны. Михаил Васильевич был защищен от любых невзгод покровительством высокопоставленных персон, в том числе И. И. Шувалова - фаворита императрицы Елизаветы, президента Академии художеств. Кроме того, крутой нрав ученого, хорошо известный современникам, сочетал в себе буйство и бесстрашие. Страхи, опасения, компромиссы нимало не соответствовали его натуре. Напротив, чувствуя противодействие, Ломоносов, как правило, задорно выходил на бой «с открытым забралом» и даже искал боя.
Определенно, его высказывания искренни - как те, которыми он уязвляет какой-нибудь скверный, по его мнению, церковный обычай, так и те, коими он восхваляет мудрость Творца. Иной раз Михаил Васильевич выступал как настоящий апологет христианства, свободно оперируя при этом писаниями святых отцов, усвоенными... в Академии!
В послании к тому же И. И. Шувалову «О пользе стекла» академик обращается к трудам богослова V века блаженного Августина, говоря, что Августин пришел бы в восторг от новых доказательств бытия Божия, добытых наукой. В знаменитой работе «Явление Венеры на Солнце» (1761) Ломоносов использует обширные цитаты из творений отцов Православной Церкви Василия Великого и Иоанна Дамаскина, рассуждая о способах толкования Священного Писания. Здесь он прямо и однозначно выражает свою позицию христианина-ученого: «Христианская вера стоит непреложна. Она Божиему творению не может быть противна, нижé ей Божие творение, разве тем чинится противность, кои в творения Божия не вникают».
А как же его дерзостное отношение к Церкви?
Оказывается, и оно зависело не только от вольнодумного настроя, усвоенного в Европе. Не меньшую роль играл тут импульсивный склад личности Ломоносова. Михаил Васильевич по характеру своему был неистов, витальная энергия била из него мощными струями; силач и грубиян, выходец из низшего сословия, он не терпел никакого стеснения и тем более насилия над собой. В подобных случаях он впадал в бешенство. Однажды трое матросов решили учинить злодейство: избить и ограбить прохожего. К несчастью для них, этим прохожим оказался Ломоносов. В результате трое матросов были им избиты и ограблены... Да, он поступил свирепо, но чего ждать от человека, по опыту собственной молодости знавшего грубую моряцкую среду? Ему хотелось, надо полагать, чтобы урок запомнился надолго.
Так и в полемике - ученой ли, общественной ли, - он не знал удержу, любое препятствие склонен был сносить или брать штурмом.
Когда вожжа попадала Михаилу Васильевичу под профессорскую мантию, великий ученый мог отчудить такое, о чем современники рассказывали потом анекдоты. Но когда он не чувствовал себя ни в чем задетым, то делался дружелюбен, общителен, заботлив к ученикам и подчиненным.
В периоды душевного покоя академик чтил Церковь так же, как и любой другой православный. Ведь именно он сочинил хвалебную надпись для надгробия святого Димитрия, митрополита Ростовского, великого ученого мужа нашей Церкви. Ломоносов чтил его, воспринимал как «сеятеля» духовного просвещения и призывал людей неверующих, а также малограмотных в вопросах веры, вдумываться в слова владыки Димитрия, склоняться на милость Всевышнего и «примиряться» с «матерью-Церковью».
Выходит, и этот яростный, горделивый, до крайности резкий человек почитал себя духовным чадом Церкви. Допустим, Ломоносов бывал зол на Синод и норовил боднуть священноначалие. Допустим, он носился с утопическими реформами церковного быта. Но непримиримым врагом Церкви, разрушителем основ, атеистом он не был никогда.
***
В своем веке, «безумном и мудром» одновременно, Ломоносов сохранил живую прочную веру. Мало того, время от времени академик брал на себя роль ее защитника, чуть ли не апологета. Энциклопедические знания и восхищение замыслом Творца, создавшего наш мир, жили в его душе, не испытывая ни малейшего стеснения от взаимного соседства. Духовный выбор Ломоносова как православного человека опирался на изрядный запас бого-словских знаний. Если сравнивать Михаила Васильевича с современными учеными, нападающими на христианство или отрицающими его совместимость с научным трудом, то сын XVIII столетия выгодно отличается от них гораздо более глубоким пониманием того, что есть вера, Бог, Церковь. Он-то, помимо естественнонаучного, получил еще и духовное образование... Проще говоря, разбирался в вопросах веры на порядок лучше наших современников, принадлежащих академической среде.
И выбрал верность Христу.
Сознательно.
Разумно.
Автор: ВОЛОДИХИН Дмитрий
